Петр Белый: надо уметь договариваться

Основатель, председатель совета директоров компании "Промомед" — в спецпроекте ТАСС "Первые лица науки и бизнеса"

Петр Белый© ТАСС

О выборе, бабьем царстве, бизнесе на здоровье, договоре с обществом и болезни Х

— У вас семья ученых?

— Можно и так сказать. Родители окончили химический вуз. Папа защитил диссертацию, участвовал в работе, которая в итоге получила Госпремию СССР. Потом резко поменял направление деятельности, занялся Пушкиным, написал несколько книг, стал доктором филологии. Был блистательным лектором и интересным собеседником. Его старшая сестра и моя тетя Галина Белая преподавала на журфаке МГУ. Послушать ее сбегался весь университет. Тоже автор многих книг.

Дедушка знал нереальное количество стихов на разных языках.

В общем, лингвистические, филологические традиции в семье были живы.

— А мама?

— Окончила тот же вуз, что папа. Работала — интересно перекликается — в институте антибиотиков. У нас в Саранске огромный завод, который мы полностью реконструировали, вложив в него сотни миллионов долларов. В свое время советская родина строила его для синтеза субстанций антибиотиков. Мама работала с пенициллином, первым поколением антибиотиков, а мы делаем уже четвертое, пятое поколения.

Согласитесь, есть здесь преемственность для меня. Можно сказать, я поймал эстафету.

И еще важный аспект. Признаком силы государства является наличие собственного фармпроизводства современных препаратов — онкологических, эндокринных, антибиотиков…

Весь цикл — от синтеза субстанции до готовых форм.

— К разговору об этом придем. Пока про ваши 17 лет. Я же не просто так спросил. Насколько понимаю, Ленинский проспект — это одна локация, но была и вторая.

— О, да! Матросская Тишина. Там находится мое медучилище…

Попал я туда, можно сказать, случайно. Учился в хорошей спецшколе с углубленным иностранным языком, прошел конкурс, чтобы идти в старший класс, и вдруг после всех горнил за четыре дня до 1 сентября заявил отцу, что передумал и хочу поступать в медучилище. Мол, если окончу с красным дипломом и отличной характеристикой, будет легче пробиться в мединститут.

Отец, конечно, отговаривал, но я стоял на своем. Мы вместе объехали несколько учебных заведений, меня согласилось взять далеко не самое престижное, располагавшееся в Сокольниках. И соседство там было своеобразное: с одной стороны — тюрьма, с другой — мельничный комбинат.

Район специфический, прямо скажем.

 — Сколько вы проучились на Матросской Тишине?

— Три года. Честно старался держаться плана, который изложил отцу: был активным комсомольцем, хорошо учился, став в итоге выпускником номер один.

— Попали в бабье царство?

— Да, да! С некоторыми соученицами до сих пор поддерживаю отношения.

Знаете, с того времени вынес понимание, что наша страна держится, извините, на бабах. Девочки гораздо лучше работают, готовы отдавать делу куда больше энергии, чем мужики. Мы, увы, менее пластичны…

— Словом, не пожалели, что оказались в этой "Тишине"?

— Теперь — нет.

— А тогда?

— Был разочарован. Медицина лежала в разрухе, лечить нечем, технологий мало, в больницах уныние. С тем, что сейчас, даже не сравнить. Небо и земля! В России одна из лучших систем здравоохранения в мире, доступность передовых технологий очень высока.

— Это сегодня. Но после окончания с красным дипломом училища вы ведь не пошли, как планировали, в мединститут?

— Все случилось, однако немножко позже. Сначала решил поучить экономику. Быстро понял, что должен вернуться к медицине. У меня установился хороший контакт с преподавательским составом, и я попал на кафедру, которая в итоге стала для меня судьбоносной. Защитил там обе диссертации — кандидатскую и докторскую. Мой научный руководитель Игорь Вениаминович Маев — один из ведущих гастроэнтерологов в стране, тогда профессор, доктор наук, сейчас — академик. Потрясающий человек энциклопедических знаний, пример настоящего русского образованного врача. Это было заразительно.

Петр Белый и Андрей Ванденко

© ТАСС

Я окунулся в знакомую атмосферу живой науки. Преподаватели тоже советовали мне идти в исследовательскую медицину. После получения диплома я так и поступил, остался на кафедре. И моя дальнейшая профессиональная жизнь оказалась связана с исследованиями.

— Наличие профильного образования является обязательным условием для работы в этой сфере?

— Конечно, знание и понимание медицины как науки очень нужно. Чрезвычайно важно разбираться в биохимии, клеточных процессах, молекулярной биологии, чтобы прогнозировать, куда пойдет наука. Любая серьезная фармкомпания предъявляет жесткие требования даже к низовому уровню сотрудников, не говоря уже о специалистах более высокой квалификации. Иначе не получится вести профессиональный разговор, не будет никакой коммуникации. И у нас есть замечательные примеры: сотрудник начинал карьеру помощником медпредставителя, а сейчас возглавляет исследовательскую часть компании, директор по новым препаратам, член совета директоров компании.

В нашей сфере невозможно без медицинского образования.

— А вы кем себя считали и считаете — врачом либо бизнесменом?

— Врачом-исследователем, конечно. А экономическая основа позволяет мне многое делать, приближая будущее. Вернее, так: будущее уже наступило, мы можем пожинать плоды. Сказать: "Скоро справимся с суперинфекцией!" И победить ее.

— При этом вы занимаетесь зарабатыванием денег.

— Компания инвестирует, зарабатывает и вкладывает снова, но куда? В исследования, создание новых препаратов. Мы ориентированы на это. Моя личная страсть — стратегический комитет в совете директоров, видение продуктового портфеля, глобальных медицинских задач, с которыми будет работать наша компания многие годы. Как контролирующий акционер, я должен следить, чтобы принимались правильные решения.

— Но кто платит, тот и заказывает музыку. У врача главная заповедь — "Не навреди", у бизнесмена целеполагание несколько иное.

— Мне кажется, что и врачебная формула Гиппократа сегодня немножечко трансформировалась в сторону большей конкретизации. Безопасность лекарственного препарата лишь одна из сторон. В случае опасений он не пройдет дальше первой фазы клинических исследований.

Эффективность — вторая важнейшая составляющая. Поэтому "Не навреди" — базовый уровень. Самое главное, чтобы препараты лечили то, что раньше считалось невозможным, делали это максимально безболезненно для пациента и за минимально короткий срок. Вот это современная медицина.

И, честно говоря, я не вижу противоречий в концепциях медицинской и бизнесовой.

— Но вы же должны извлекать прибыль?

— Обязаны! Чтобы потом инвестировать в создание новых лекарств. Это часть общественного договора. Ты сделал что-то хорошее, произвел лекарство против того, что раньше было неизлечимо. За это тебе дают патент. По сути, происходит монополизация рынка. Но, извлекая прибыль, ты должен прибыль хотя бы частично реинвестировать в поиск новых решений, чтобы делать общество здоровее. Это неразрывная цепь, единая система.

Фармбизнес не ларек: заработал, закрыл и уехал. Нет! Огромный цикл, тысячи работающих. Сегодня тебя наградили орденом за новый препарат, а завтра уже идешь на риски, можешь не пройти какую-то фазу клинических исследований. Надо быть готовым к поражениям, иметь план B, C, D, чтобы все-таки решить медицинскую проблему.

— Вы создали компанию в 2005-м и уже тогда занялись исследованиями?

— Ну, мы были совсем маленькие. То, что могли себе позволить, несопоставимо с тем, что "Промомед" делает сейчас. Тем не менее с самого начала мы взяли курс на сложные продукты.

Занялись проблемой ожирения — а это одна из ключевых проблем, мешающих человечеству жить долго и счастливо. Большинство соматических заболеваний прямо или косвенно вытекают из проблемы ожирения, метаболического нездоровья, скажем общим словом, инсулинорезистентности.

— Майя Плисецкая на этот вопрос ответила давным-давно. Ее спросили: "Как сохранять такую же форму, как у вас?" — она сказала: "Не жрать!"

— И Майя Михайловна была права. Если бы все человечество могло так себе ответить, была бы другая жизнь, иная планета. Не исключаю, через 100 поколений мы научимся силой мысли усмирять в себе аппетит, лимитировать потребление энергии, которую получаем с пищей. Но сейчас эволюционно это не так. Люди всегда жили в условиях дефицита питания. Он продолжался вплоть до прошлого поколения.

Папа рассказывал мне, как они с братом-близнецом, моим дядей, чуть не умерли от голода после войны. Когда их привезли в Москву, они были синими, прозрачными. Врач сказал им: ваша диета состоит из трех "м" — масло, мясо, молоко.

Все поколения до нас сталкивались с голодом. У людей нет генетических механизмов, чтобы ограничить потребление пищи. Наоборот — все наши генетические системы настроены на то, чтобы запасать. Этой модели сотни миллионов лет. А серое вещество, с помощью которого мы надеемся ограничить чувство голода, сказав себе: "Хватит, не ешь!", значительно моложе, ему лишь 70 тысяч лет. Силы неравны.

На помощь приходит лекарственная терапия. Как инструмент борьбы с ожирением и метаболическим синдромом.

— Вы назвали это неинфекционной пандемией XXI века.

— Совершенно верно. Чумой нашего столетия, если хотите.

— И в чем ваш исторический вклад в борьбу с этой заразой?

— В 2005–2008 годах был разработан препарат первого поколения, который ограничил чувство голода. В России он назывался "Редуксин". Очень непростая судьба у этой молекулы, вокруг нее шли медицинские войны. Вместе с лучшими врачами страны — ведущими эндокринологами, кардиологами, гинекологами, терапевтами — мы провели крупнейшее в мировой эндокринологии исследование, показавшее эффективность и безопасность препарата. Он до сих пор стоит на вооружении нашей системы здравоохранения.

Сейчас пришло время лекарств нового поколения, появились так называемые агонисты глюкагоноподобного пептида. Первым из них был "Оземпик", следующее поколение — тирзепатид и его аналоги.

Мы первыми в стране произвели препарат "Квинсента" — русский "Оземпик". Теперь у нас уже есть "Тирзетта", "Велгия эко". Безотносительно к потере веса улучшаются параметры липидного профиля, гликированный гемоглобин, ряд метаболических параметров, индекс инсулинорезистентности, которые являются критичными для долгосрочного благоприятного прогноза здоровой жизни человека.

Для нас эндокринологические препараты — один из ключевых портфелей наряду с онкологическим. Вся история "Промомеда" неразрывно связана с эндокринологией и борьбой с метаболическим синдромом. Плюс онкология, инфекции, неврологические препараты.

— Вы говорили и о так называемой болезни Х.

— Все верно. Вот возник ковид. Пришел из ниоткуда и создал вирусную угрозу, к которой человечество оказалось не готово. Умерли миллионы людей, переболели сотни миллионов. Что в итоге? Оказалось, достаточно вполне простого по механизму действия лекарства, которое, воздействуя на фермент, блокирует размножение этого вируса. Вот и все. А сколько копий было сломано, дискуссий проведено. Теперь проблемы нет. Есть лекарства, вакцины.

Болезнь Х — смоделированная человечеством угроза. Что будет, если такая штука вдруг окажется устойчивой ко всем имеющимся сейчас антибиотикам? Как с ней бороться? Исследовательская медицина обязана иметь план решения. И "Промомед" — та компания, которая имеет решение для болезни Х.

Участок синтеза и очистки активных фармацевтических субстанций (АФС)

© Дарья Каракулова/ Пресс-служба ПАО "Промомед"


Согласитесь, трудно заниматься сверхсовременными препаратами без своей производственной базы.

— Логично.

— Поэтому в какой-то момент перед нами встала дилемма: надо либо строить свое производство, либо покупать какое-то. В итоге мы так и сделали, приобрели завод в Саранске. 22 гектара земли, 60 зданий и сооружений. Когда-то это была гордость Советского Союза, где применялись сверхсовременные технологии по синтезу антибиотиков первого поколения. Но завод построили в 1959 году, и с тех пор многие цеха не реконструировались. Проще было все снести и возвести заново. Пришлось инвестировать гигантские средства, чтобы обновить каждый цех, построить новые и создать условия для синтеза трех типов субстанций — химического, микробиологического и биологического. На это ушло 10 лет работы и более 300 миллионов долларов.

— Ходили по миру с шапкой?

— Ну, до этого, к счастью, не дошло. Случались времена получше и похуже.

— Брали заемные деньги?

— Конечно. Часть уже отдали, что-то продолжаем возвращать. Финансовый цикл жизни предприятия — отдельная наука. Когда банк предоставляет первый кредит, ты получаешь не деньги, а доверие к своему плану. Следующий шаг — размещение облигаций. Высоколобые специалисты скрупулезно под микроскопом все пересчитают, закладывают модели рисков. Когда мы сделали публичное размещение и получили широкий круг акционеров, это наложило еще большую ответственность. Эта история даже важнее, чем сами деньги.

Медицина биотехнологий открывает сейчас фантастические возможности. Можно потратить любые суммы, и все равно не хватает — столько вокруг интересного. Надо вкладывать, вкладывать, вкладывать... У человека в мозгу, в гипоталамусе, есть специальная зона, отвечающая за наслаждение. Важно получать удовольствие от жизни, испытывать счастье. Так и в бизнесе. Эта награда, когда обещаешь инвесторам, что выведешь на рынок сверхновые препараты, которые за два года вырастут в цене в 10 раз.

О ковиде, чудо-таблетке, ордене Пирогова, подставленном плече, импортозамещении, победе над раком и дженериках

— Вы реально поднялись на пандемии COVID-19.

— Хочу думать, компания устойчиво развивается благодаря последовательной реализации своей стратегии.

— Но озолотил вас 2020 год.

— Действительно, он стал очень успешным для нас. Но на какой базе это было сделано? Купив завод в Саранске, мы поняли, что нам в наследство осталось не только сооружение, которое надо реконструировать, но и дух предприятия, делавшего субстанции для антибиотиков. Да, по устаревшим технологиям, но все же. Мы создали исследовательский центр по борьбе с инфекциями, чтобы делать антибиотики последних поколений. Мы были технологически готовы к синтезу новых субстанций, люди понимали специфику — технологи, молекулярные биологи, инженеры. С началом пандемии адаптировали исследовательский центр с бактериальных технологий на противовирусные, и это получилось. Но все взялось не из воздуха. Наша стратегия изначально предусматривала создание такого центра.

И по терапевтическому направлению у нас есть аналогичный.

— Вы как-то рассказывали, что ковид застал вас в Южной Корее, откуда собирались в Китай. Говорили по телефону с мамой, и она посоветовала: "Не надо тебе, сынок, туда ехать".

— Было дело, да. Но итог-то в другом.

— Немножко похоже на сказочную историю: в начале января 2020-го, когда никто слыхом не слыхивал про COVID-19, вернулись в Россию и сразу занялись этой проблематикой. С опережением. Проинтуичили или подсуетились, подхватив японское средство, которое было уже разработано?

— Вы говорите о фавипиравире. Да, мы запустили производство, сделали "Арепливир". В России общество поначалу легко отнеслось к угрозе пандемии. Был лишь вопрос времени, когда эта летальная вирусная инфекция доберется до нашей страны. Может, нам немножко повезло, что мы чуть раньше поняли, что опасность действительно масштабная. В январе все казалось придуманной историей, журналистской уткой, а в марте уже конкретные пациенты умирали от ковида. Их было много.

— Зарегистрировали "Арепливир" быстро?

— Правительство создало специальный фаст-трек, систему регистрации для прорывных препаратов, направленных на профилактику, лечение ковида.

"А" на латыни — частичка отрицания. "Арепливир" — физическая блокировка репликации вируса. Было несколько месяцев очень интенсивной работы, практически круглосуточной. И не только наших разработчиков, трудился широкий коллектив исследователей в клиниках. Представьте, каково проводить клинические исследования в переполненных больницах, когда и персонал болеет, и врачи заражаются.

— Вы болели, кстати?

— Пару раз.

Да, действительно, концепция этой молекулы была придумана японцами, но никогда не выводилась ими на рынок. Что это значит? Пришлось заново воссоздавать технологию синтеза, выяснять, как ее улучшить, оптимизировать, какая должна быть стереометрия, чтобы лучше работала. Формула, написанная на бумажке, совершенно не то, что молекула в объемном виде. Нужно провести все клинические исследования, создать готовую форму, чтобы препарат доказал не только безопасность, но и эффективность. И все это — в кратчайшие сроки. Еще раз повторю: трудились многие клиницисты на разных базах. Было очень трудно. Некому работать в ковидных отделениях, тут приходят какие-то люди и говорят: "Слушай, поисследуй-ка препарат, позаполняй-ка таблички, все анализы подколи". Есть требования, международный стандарт GCP [надлежащая клиническая практика], compliance rules [комплекс правил и требований, регулирующих обращение лекарственных средств], врач должен им следовать. Ему надо спасать пациентов, а тут ты со своими бумажками... Тем не менее люди понимали, что это важно. Огромный коллектив удалось сформировать и в очень сжатые сроки завершить исследование. Мы набрали сотни пациентов буквально в течение двух-трех недель, получили ошеломительный результат.

Теперь мы располагаем линейкой этих препаратов: это и фавипиравир, который в нашем случае называется "Арепливир", и "Эсперавир", и следующее поколение "Скайвира".

Из-за той катастрофической ситуации мы получили лекарства принципиально нового класса.

— Во время пандемии, когда народ остро нуждался в лекарствах, ваш "Арепливир" стоил 12 тысяч рублей. Полагаете, он всем был доступен?

— Конечно. Очень важную роль сыграло государство. Оно пришло и сказало: "Отлично. Это же не обычный препарат, а средство, позволяющее помочь победить пандемию. Мы включаем его в перечень жизненно необходимых и важнейших лекарственных средств. Под него регистрируется цена". Она сразу стала четыре тысячи рублей. И для нас, и для других производителей. Все очень быстро произошло.

Что значит попасть в перечень ЖНВЛП — жизненно необходимых и важнейших лекарственных средств? Государство их покупает в больших объемах. Увеличение масштабов производства радикально снижает издержки. Эта модель стала оправданной. Индустрия взяла риски на себя, вкладываясь в исследования, а когда результат был получен, государство смогло этим правильно распорядиться, спасая жизни граждан, создавая условия для оптимизации себестоимости, чтобы терапия была подлинно доступна.

Это пример правильного, эффективного взаимодействия госрегулирования и индустрии.

— Вы получили орден Пирогова в 2021 году. Награда нашла героя. Это результат работы в пандемию?

— Для нас было очень важно, что ордена дали ведущим исследователям и людям, которые работали в отделениях, руками проводили клинические испытания. Родина распознала наш труд, высоко оценила препараты, спасшие жизни, наверное, сотням тысяч больных, которые висели на волоске. Недавно мы завершили исследования, показывающие, что "Эсперавир" эффективен для вирусов. А вы спрашиваете, почему ордена?

В России понятные правила регистрации лекарственных средств, система требований к препарату с точки зрения доказательства его эффективности и безопасности. Нам не надо содержать гигантские overheads, нести дополнительную финансовую нагрузку. Это все — минус из конечной стоимости. Более того, и себестоимость, и будущая цена препарата у нас контролируются государством, если речь идет о лекарствах жизненно важного списка.

К чему приходим? Если честно относиться к созданию препарата, его реальная себестоимость такова, что даже со всеми исследованиями, которые делаем в России с привлечением лучших ведущих специалистов, препарат стоит в 10 раз ниже, чем в Америке. Теперь вопрос: должны ли мы находиться в зависимости от того, что там есть, но дорого, а здесь нам кто-то не позволяет производить? Значит, в интересах пациентов, которые болеют и страдают, мы обязаны находить решение. Особенно если речь о препаратах, открывающих новый класс...

— Линейка медикаментов, в которых нуждаются люди, насчитывает сотни, тысячи лекарств.

— Совершенно верно. Давайте возьмем другие препараты, которыми занимаемся. У нас широкий портфель онкопрепаратов. Раковые заболевания — вторая по значимости причина смертности после сердечно-сосудистой не только для нашей страны, но и в мире. Более того, если...

— Позвольте, процитирую вас, и продолжите.

— Давайте.

— "Через несколько лет будем относиться к раку, как к мигрени".

— Верно.

— Звучит красиво. Но, знаете, я помню советскую песню: "И на Марсе будут яблони цвести". Пока как-то не очень. С яблонями. Вот и в историю с раком верится с трудом.

— Когда в детстве я читал у Рэя Брэдбери, как люди из разных стран и даже континентов говорят друг с другом по видеосвязи, да еще мобильной, я точно знал: на моем веку такого точно не будет. Это невозможно. А теперь экстраполируйте это на лечение онкологических заболеваний. Надо верить в прогресс!

В чем сейчас суть лечения? Старую химиотерапию отложим. Это даже не первое, а нулевое поколение из-за токсичности. Но без химии нельзя. У нас есть новый класс биотерапевтических лекарств. Началось с моноклональных антител. Это вещества, умеющие распознавать именно и исключительно онкологическую клетку, не задевая здоровую ткань. Вроде бы проблема решена: гораздо более безопасный препарат делает раковую клетку видимой для иммунной системы.

Но тут вот какая штука: раковая клетка хитра, у нее в запасе всегда есть план В, С, D — несколько типов синтеза белка, разных типов биохимических процессов, с помощью которых клетка может выживать и обманывать иммунную систему. Мы воздействуем на один рецептор — окей, этот процесс прекратился. Раковая клетка сразу перешла на второй. И таких запасных вариантов у нее пять-шесть. Мы делаем препарат, который воздействует больше, чем на три. Это уже очень хороший результат.

Например, у нас есть молекула, которой ВОЗ еще не присвоила название. Она таргетирует самые сложные виды рака — гепатоцеллюлярную карциному, по сути, рак печени, и рак поджелудочной железы. Помните Стива Джобса? Один из самых богатых людей мира применил все, что только мог, даже была трансплантация печени, пораженной токсичными онкопрепаратами, но не смог справиться с заболеванием. Не было еще препаратов, позволяющих обращаться с раком, как с мигренью. Мы делаем первый препарат, воздействующий сразу на ряд рецепторов, блокирующий несколько типов реакций.

Это вот прямо... Давайте воздержимся пока от слова "панацея", но это новая эра жизни человечества. Если сопоставим два фактора — контроль над весом, против которого у нас нет генетических инструментов защиты, и контроль над раком, рассчитанным на обман нашей иммунной системы, получим плюс 20 лет здоровой жизни к тому, что сейчас имеем. Если сегодня в среднем люди живут около 80 лет, будет 100.

Разумеется, мы не одни занимаемся проблемой, работают другие ведущие российские фармкомпании, лучшие специалисты по всему миру. Даже не представляете, с какой скоростью бегут! На эти исследования физически перестали считать деньги, инвестируются громадные суммы, лишь бы дойти до момента, когда можно сказать: все, это излечимо.

— Мы теперь забежали в будущее, дай бог, светлое. Давайте все-таки вернемся в настоящее.

Предлагаемое сегодня нашей фармацевтикой адекватно тому, что было до февраля 2022-го? Дженерики, которые продаются у нас, по качеству соответствуют ушедшим препаратам? Хочу услышать от вас внятный и честный ответ.

И соответственно — нарушение патентов не является ли пиратством?

— По порядку.

Дженерики. Дженериками обычно называют воспроизведенные препараты химической природы. Наша промышленность в состоянии сделать любой или практически любой дженерик любого известного в мире действующего вещества. Где здесь трудности? Так называемые малые молекулы — с ними в России вообще проблем нет.

— Один в один получается, да?

— Абсолютно. И по качеству... Если мы в "Промомеде" воспроизводим препараты, стараемся делать так, чтобы они были с улучшенными свойствами, технологией, профилем безопасности. Есть биотехнологические препараты, с которыми связано будущее медицины. В частности, средства для излечения рака.

Здесь нет понятия "дженерик", есть биоаналоги. Эти макромолекулы, особенно в стереометрии, не бывают одинаковыми. Поэтому к ним предъявляется больший объем требований с точки зрения доказательной медицины, результатов клинических исследований, чтобы доказать: биоаналог такой же, как оригинал. Но когда это сделано, мы не сомневаемся ни в эффективности, ни в безопасности.

Это дольше, дороже, тем не менее все необходимое делается. В России есть несколько замечательных биофармацевтических компаний, которые производят биоаналоги, выводят оригинальные препараты. И мы очень много делаем на этом пути — строим, регистрируем, исследуем. Наша страна предпринимает гигантские усилия, чтобы стать сильной биотехнологической державой. Экспорт биотехнологических препаратов из России уже сопоставим с экспортом лекарств, сделанных из малых молекул. Так быстро развивается индустрия.

Теперь о патентах. Без них не будет инноваций. Патенты важны как для иностранных фармкомпаний, работающих в России, так и для отечественных производителей, которые выводят на рынок оригинальные препараты. Но патент — слишком общее слово, чтобы ограничиться фразой о его важности и закрыть тему, перелистнуть страницу.

Есть много патентов, где уровень защиты интеллектуальных прав не соответствует реальному изобретению. Тот самый случай, когда наша фарминдустрия должна легальными методами доказывать в суде, чтобы препараты становились доступны обществу по принципиально более доступной цене.

Сейчас у нас, у других лучших фармкомпаний страны сильные патентные отделы, адвокатские группы, которые в состоянии это анализировать, выходить в суды, доказывать, что не так.

В частности, у "Промомеда" есть успешный трек с известным онкопрепаратом. Мы показали наш дженерик, высказали претензии, почему не согласны с выдачей патента. Выводя дженерик по гораздо более доступной цене, национальная фармкомпания действует правильно.

Но есть еще один важный нюанс. Какая мера ответственности предусмотрена для патентообладателей, которые, по сути, годами незаконно извлекали сверхприбыль из того, что им не принадлежит? Оказалось, нет таких мер ни в Гражданском кодексе, ни в Уголовном. Эти вопросы будем разбирать в Совете Федерации на комиссии по интеллектуальной собственности. Хотим выйти и с законодательной инициативой.

Базовый принцип любого экономически развитого общества — состязательность. А здесь ее нет. Такое впечатление, будто Россия — территория, куда можно прийти и застолбить за собой делянку, даже если ты неправ. Почему общество должно переплачивать в разы? Это важная тема. Нам предстоит совершенствовать законодательство, индустрии придется договориться, как жить между собой. Сверхдорогие препараты означают, что кто-то их не получит: в региональных бюджетах не хватит средств, у семей — денег, чтобы их купить. А основа общества — равные возможности для каждого, безотносительно к материальному статусу. Все должны получать самую современную терапию.

— Внутри отечественной фармы согласие есть?

— Да, но не надо недооценивать иностранные компании. Это хорошо консолидированная группа, которая знает, как защищать свои достояния. Десятилетиями этим занимается. У нас в законодательстве нет термина "лоббизм", однако это не значит, что заинтересованной стороной не предпринимаются усилия. Но и мы не бездействуем. Есть политика импортозамещения, все понимают: надо действовать, чтобы препараты стали доступнее. Если патент не очень хороший, надо поскорее давать дорогу воспроизведенным препаратам. Пока это не совсем так, нам как обществу еще предстоит пройти непростой путь, осознать проблему, сформировать пути ее решения.

— Сколько народу у вас занимается разработкой новых препаратов?

— В орбите компании — свыше 200 человек с учеными степенями, кандидатов и докторов наук, профессоров. Как своих, так и привлеченных. Надо бы больше.

Перед нами стоят амбициозные планы. Людей не хватает, чтобы проводить масштабные исследования, создавать новые и новые препараты. Но дорогу осилит идущий.

Деньги в фарминдустрии как кровь. Это способ инвестировать в инновации. Если цикл останавливается, компания погибает. В нашем бизнесе нельзя жить без нового. Даже производители дженериков, не создавая инноваций, расширяют портфель. Мы же создаем препараты принципиально новых классов, чтобы лечить ту же гепатоцеллюлярную карциному или такие сложные заболевания, как бластома и глиобластома.

Вот путь, который мы для себя выбрали, по которому идем ради того, чтобы получить совершенно новое качество жизни. Возраст-ассоциированные, генетически обусловленные заболевания никуда не делись. По-прежнему есть угроза Альцгеймера, Паркинсона, всех видов деменций. Это наносит непоправимый ущерб здоровью с точки зрения продолжительности жизни. Нам есть чем заниматься.

Давайте представим, что прошло пять-семь лет и рак уже лечится, как мигрень, эта проблема решена. Что, все сразу стало безоблачно, люди перестали болеть? Нет, конечно. И в 95 лет они будут иметь право на сверхэффективную терапию.

Извините, а банальная мигрень разве куда-то денется? Знаете, как трудно ее вылечить? Ну прям очень! Только-только у нас появились моноколональные тела, дающие обнадеживающие результаты. А головная боль? Господи, столько у нас обезболивающих таблеток! Или попробуйте вылечить насморк. Это сложное заболевание, имеющее массу этиологических предпосылок.

У нас останется огромное количество медицинских проблем, которыми надо будет заниматься. Скажем, болезни центральной нервной системы. Уже вырисовывающаяся огромная область, которая лет через 10 будет выглядеть столь же страшно, как сейчас рак. Люди станут жить дольше, нервная система изнашиваться гораздо больше, и человечество столкнется с проблемами деменции, двигательными расстройствами, с атрофией нервов или миелинового покрова вокруг них. Это будет выглядеть так же непобедимо, как рак сегодня.

— Это ваша амбиция?

— Конечно. "Промомед" хочет победить рак, а дальше — вылечить болезнь Альцгеймера.

Вот наш вызов.

— Доживем?

— Обязательно!

О космосе, субстанциях, искусственном интеллекте, предмете для гордости и личном примере

— Да, на заводе все выглядит убедительнее и нагляднее.

— Наша святая святых — место, где делают фармацевтические субстанции, проще говоря, действующее вещество, то, что непосредственно лечит. У нас семь независимых линий, включая производство онкопрепаратов. Они в изоляторном исполнении.

Завод может делать около 150 наименований различных субстанций общим объемом более 350 тонн в год. Это одно из самых больших производств субстанций в стране. Масштаб столь важен и значим, что в открытии завода принимали участие непосредственно президент Владимир Путин, глава Мордовии Артем Здунов, федеральные министры промышленности и здравоохранения. Я сказал Владимиру Владимировичу, что производить субстанции столь же важно для страны, как летать в космос.

Судите сами: в 2024 году в мире зарегистрировано около 300 новых молекул. Они лучше лечат или даже создают новые классы терапии. Эти молекулы в Россию не придут. Мы видим, количество клинических исследований иностранных компаний в нашей стране сократилось в 20 раз. Идут единичные исследования, а до 2022 года шли сотни. Значит, этих молекул здесь не будет, препараты не зарегистрируют, они не станут доступны.

Как сделать, чтобы наши пациенты получали сверхсовременную терапию и она не осталась где-то там? Надо создавать отечественные оригинальные или воспроизведенные, улучшенные молекулы. Они должны где-то делаться, без собственного синтеза фармсубстанций это невозможно. Повторяю, это и есть вопрос национального суверенитета. Без мощной фармацевтической промышленности, которая сама синтезирует субстанции, нету развитой страны. Есть такая промышленность — держава сильная.

На заводе в Саранске мы производим микробиологический, биологический синтез практически любой субстанции. Но об этом лучше расскажет директор по новым препаратам компании Кира Заславская, которую хочу подключить к нашему разговору.

Кира Заславская: Большущая роль использования искусственного интеллекта — в создании именно инновационных молекул. Во-первых, это позволяет гораздо быстрее и с большей эффективностью, чем традиционными методами, создавать ряды потенциальных кандидатов. А во-вторых, с помощью ИИ мы можем программировать будущие свойства молекул, их контакт с клеткой-мишенью, чтобы определить, каким наилучшим профилем безопасности она будет обладать и показывать свою эффективность.

Методы искусственного интеллекта (например, биоинформатика) позволяют ускорить обработку данных фундаментальной науки, что тоже бесконечно нам помогает. Раньше люди тратили месяцы на обработку информации, выбор лучшей мишени воздействия, сейчас все обрабатывается за несколько часов, собирая мировые данные. ИИ также помогает выбрать наилучший метод синтеза и даже предсказать результаты клинических исследований, их правильный дизайн. Уже доказано, что искусственный интеллект на годы ускоряет вывод новых препаратов...

— Есть конкретный пример, насколько нейронка сократила вам процесс исследований? И в дензнаках: какие суммы это вам сэкономило?

Петр Белый: Если раньше нахождение молекулы для оригинального препарата было достижением сродни чуду, то с помощью ИИ мы запустили конвейер оригинальных препаратов. Знаем, сколько зайдут в первую фазу клинических исследований в этом году, сколько в следующем.

— Сколько?

Петр Белый: В 2025-м у нас пять молекул-кандидатов, три из которых переходят в фазу исследований.

— Обычно на это ушли бы годы?

Кира Заславская: Не менее трех лет.

— На каждую молекулу?

Кира Заславская: Конечно. Если раньше в первичном скрининге (это даже называют "мокрыми исследованиями") участвовали десятки молекул, то сейчас все делает искусственный интеллект, и на выходе у нас буквально три — пять кандидатов. И после Insilico-исследований мы уже четко понимаем молекулу лидера, соединения, которые дальше идут в исследования на животных. Более того, сейчас ряд исследований на животных тоже заменяется либо исследованием с помощью ИИ, либо физико-химическими исследованиями. Есть даже статьи — мы же с вами про доказательную медицину, которые говорят, что срок выхода на рынок инновационного препарата, если используется искусственный интеллект, сокращается на три года. Раньше одна молекула из 10 могла попасть в рынок, сейчас уже более 90%. Естественно, идет огромная экономия средств, которые направляются на разработку следующего лекарственного препарата.

— Полностью исключить человеческий фактор из цепочки возможно или это слишком фантастическая история?

Кира Заславская: Искусственный интеллект еще долго нужно обучать. Мы же говорим о медицине, где огромное количество нюансов.

Сложные программы, определенное серверное оборудование, специально обученные люди…

— В том числе и у вас?

Кира Заславская: Конечно. Кстати, мы даже способствовали открытию в Росунимеде кафедры медицинской кибернетики, чтобы учили специалистов, которые работают с искусственным интеллектом в фарме.

Петр Белый: Российский университет медицины — родной для меня вуз, раньше он назывался Третьим медом...

Кира Заславская: Если вернуться к использованию искусственного интеллекта на заводе в Саранске, скажу, что у нас налажено автоматизированное производство таблеток и капсул. Такое оборудование есть только в Германии, Южной Корее и России — у компании "Промомед". В чем особенность? С помощью ИИ загружены все программы по производству того или иного препарата. Если раньше на участке работало 10 человек, теперь хватает одного. Сотрудник приходит, выбирает нужный препарат, а дальше абсолютно весь цикл производства таблетки происходит без участия человека. Бесконтактно происходит поступление смеси, ее обработка разными сложными технологиями и завершение производства.

— Про искусственный интеллект вы сказали не для красного словца?

Кира Заславская: Конечно, нет. Программы управляют всеми комплексами оборудования.

Петр Белый: Первый контакт таблетки с внешней средой происходит, когда она уже готова. Все стадии производства происходят в абсолютно закрытом контуре. А исключение человеческих ошибок является фактором фармбезопасности. И ответ на вопрос, какая таблетка лучше — оригинальная или дженерик, лежит не в том, что за страна или компания ее выпустила, а в конкретных условиях производства и уровне фармбезопасности. На сегодняшний день у нас он максимальный.

А дальше делайте вывод, какие таблетки лучше.

— Как говорится, вскрытие покажет.

Петр Белый: Кира, вы как директор по новым препаратам чем особенно гордитесь?

Кира Заславская: Многим. Естественно, невероятно важны субстанции, но, на мой взгляд, не менее важно, чтобы созданные препараты было удобно принимать. Вы наверняка обсуждали наши недавние достижения — препараты "Тирзетта", "Велгия эко". Раньше для лечения ожирения или диабета применялись инъекционные препараты, а я, например, боюсь уколов, для меня втыкать в себя иголку — ну, такое… своеобразное действие.

Петр Белый: Мы гордимся тем, что делаем.

Кира Заславская: Когда люди поймут, что заботиться о себе, о своем здоровье — это нормально и правильно, тогда мы будем жить в здоровье и счастье.

— Делаете ли это вы, Петр Александрович?

Петр Белый: Колю ли "Тирзетту"? Безусловно. Не только я, но и моя мама, сестра. Более того, мама достигла таких высот, говорит: "Я уже перебрала снижение веса. Как бы теперь наесть обратно?"

— Все, с иглы не слезешь?

Петр Белый: В любой момент! Но мы должны понимать, что любое снижение веса — долгий процесс. И профилактические мероприятия важно делать заранее. Мозг должен привыкнуть, что ему надо меньше пищи. Процесс занимает несколько лет. Минимум два года. Привычка должна укорениться, и в дальнейшем препараты не понадобятся. Есть большая разница между зависимостью и рациональным поведением. Зависимый человек болезненно не может отказаться от приема препарата, рациональный ведет себя иначе.

Кира Заславская: Сейчас никто не удивляется, когда люди всю жизнь принимают препараты для снижения давления. Я каждое утро пью L-тироксин, поскольку у меня заболевание щитовидной железы. Буду пить всегда, и у меня мысли не возникнет: привыкла я к этому лекарству или нет.

Когда говорим про лечение ожирения или снижение избыточного веса, а главное — про восстановление того, что называется метаболическим здоровьем, нужно понимать: это тоже хроническая проблема. И человек заботится о себе. Это нормально. Да, терапия пожизненная, но мы это делаем даже не для того, чтобы быть красивыми, а чтобы профилактировать диабет, инфаркт и инсульт, улучшать репродуктивную функцию.

Источник: ТАСС