17.04.2026
17.04.2026
Основатель, председатель совета директоров компании "Промомед" — в спецпроекте ТАСС "Первые лица науки и бизнеса"
Петр Белый© ТАСС
О выборе, бабьем царстве, бизнесе на здоровье, договоре с обществом и болезни Х
— У вас семья ученых?
— Можно и так сказать. Родители окончили химический вуз. Папа защитил диссертацию, участвовал в работе, которая в итоге получила Госпремию СССР. Потом резко поменял направление деятельности, занялся Пушкиным, написал несколько книг, стал доктором филологии. Был блистательным лектором и интересным собеседником. Его старшая сестра и моя тетя Галина Белая преподавала на журфаке МГУ. Послушать ее сбегался весь университет. Тоже автор многих книг.
Дедушка знал нереальное количество стихов на разных языках.
В общем, лингвистические, филологические традиции в семье были живы.
— А мама?
— Окончила тот же вуз, что папа. Работала — интересно перекликается — в институте антибиотиков. У нас в Саранске огромный завод, который мы полностью реконструировали, вложив в него сотни миллионов долларов. В свое время советская родина строила его для синтеза субстанций антибиотиков. Мама работала с пенициллином, первым поколением антибиотиков, а мы делаем уже четвертое, пятое поколения.
Согласитесь, есть здесь преемственность для меня. Можно сказать, я поймал эстафету.
И еще важный аспект. Признаком силы государства является наличие собственного фармпроизводства современных препаратов — онкологических, эндокринных, антибиотиков…
Весь цикл — от синтеза субстанции до готовых форм.
— К разговору об этом придем. Пока про ваши 17 лет. Я же не просто так спросил. Насколько понимаю, Ленинский проспект — это одна локация, но была и вторая.
— О, да! Матросская Тишина. Там находится мое медучилище…
Попал я туда, можно сказать, случайно. Учился в хорошей спецшколе с углубленным иностранным языком, прошел конкурс, чтобы идти в старший класс, и вдруг после всех горнил за четыре дня до 1 сентября заявил отцу, что передумал и хочу поступать в медучилище. Мол, если окончу с красным дипломом и отличной характеристикой, будет легче пробиться в мединститут.
Отец, конечно, отговаривал, но я стоял на своем. Мы вместе объехали несколько учебных заведений, меня согласилось взять далеко не самое престижное, располагавшееся в Сокольниках. И соседство там было своеобразное: с одной стороны — тюрьма, с другой — мельничный комбинат.
Район специфический, прямо скажем.
— Сколько вы проучились на Матросской Тишине?
— Три года. Честно старался держаться плана, который изложил отцу: был активным комсомольцем, хорошо учился, став в итоге выпускником номер один.
— Попали в бабье царство?
— Да, да! С некоторыми соученицами до сих пор поддерживаю отношения.
Знаете, с того времени вынес понимание, что наша страна держится, извините, на бабах. Девочки гораздо лучше работают, готовы отдавать делу куда больше энергии, чем мужики. Мы, увы, менее пластичны…
— Словом, не пожалели, что оказались в этой "Тишине"?
— Теперь — нет.
— А тогда?
— Был разочарован. Медицина лежала в разрухе, лечить нечем, технологий мало, в больницах уныние. С тем, что сейчас, даже не сравнить. Небо и земля! В России одна из лучших систем здравоохранения в мире, доступность передовых технологий очень высока.
— Это сегодня. Но после окончания с красным дипломом училища вы ведь не пошли, как планировали, в мединститут?
— Все случилось, однако немножко позже. Сначала решил поучить экономику. Быстро понял, что должен вернуться к медицине. У меня установился хороший контакт с преподавательским составом, и я попал на кафедру, которая в итоге стала для меня судьбоносной. Защитил там обе диссертации — кандидатскую и докторскую. Мой научный руководитель Игорь Вениаминович Маев — один из ведущих гастроэнтерологов в стране, тогда профессор, доктор наук, сейчас — академик. Потрясающий человек энциклопедических знаний, пример настоящего русского образованного врача. Это было заразительно.
Петр Белый и Андрей Ванденко
© ТАССЯ окунулся в знакомую атмосферу живой науки. Преподаватели тоже советовали мне идти в исследовательскую медицину. После получения диплома я так и поступил, остался на кафедре. И моя дальнейшая профессиональная жизнь оказалась связана с исследованиями.
— Наличие профильного образования является обязательным условием для работы в этой сфере?
— Конечно, знание и понимание медицины как науки очень нужно. Чрезвычайно важно разбираться в биохимии, клеточных процессах, молекулярной биологии, чтобы прогнозировать, куда пойдет наука. Любая серьезная фармкомпания предъявляет жесткие требования даже к низовому уровню сотрудников, не говоря уже о специалистах более высокой квалификации. Иначе не получится вести профессиональный разговор, не будет никакой коммуникации. И у нас есть замечательные примеры: сотрудник начинал карьеру помощником медпредставителя, а сейчас возглавляет исследовательскую часть компании, директор по новым препаратам, член совета директоров компании.
В нашей сфере невозможно без медицинского образования.
— А вы кем себя считали и считаете — врачом либо бизнесменом?
— Врачом-исследователем, конечно. А экономическая основа позволяет мне многое делать, приближая будущее. Вернее, так: будущее уже наступило, мы можем пожинать плоды. Сказать: "Скоро справимся с суперинфекцией!" И победить ее.
— При этом вы занимаетесь зарабатыванием денег.
— Компания инвестирует, зарабатывает и вкладывает снова, но куда? В исследования, создание новых препаратов. Мы ориентированы на это. Моя личная страсть — стратегический комитет в совете директоров, видение продуктового портфеля, глобальных медицинских задач, с которыми будет работать наша компания многие годы. Как контролирующий акционер, я должен следить, чтобы принимались правильные решения.
— Но кто платит, тот и заказывает музыку. У врача главная заповедь — "Не навреди", у бизнесмена целеполагание несколько иное.
— Мне кажется, что и врачебная формула Гиппократа сегодня немножечко трансформировалась в сторону большей конкретизации. Безопасность лекарственного препарата лишь одна из сторон. В случае опасений он не пройдет дальше первой фазы клинических исследований.
Эффективность — вторая важнейшая составляющая. Поэтому "Не навреди" — базовый уровень. Самое главное, чтобы препараты лечили то, что раньше считалось невозможным, делали это максимально безболезненно для пациента и за минимально короткий срок. Вот это современная медицина.
И, честно говоря, я не вижу противоречий в концепциях медицинской и бизнесовой.
— Но вы же должны извлекать прибыль?
— Обязаны! Чтобы потом инвестировать в создание новых лекарств. Это часть общественного договора. Ты сделал что-то хорошее, произвел лекарство против того, что раньше было неизлечимо. За это тебе дают патент. По сути, происходит монополизация рынка. Но, извлекая прибыль, ты должен прибыль хотя бы частично реинвестировать в поиск новых решений, чтобы делать общество здоровее. Это неразрывная цепь, единая система.
Фармбизнес не ларек: заработал, закрыл и уехал. Нет! Огромный цикл, тысячи работающих. Сегодня тебя наградили орденом за новый препарат, а завтра уже идешь на риски, можешь не пройти какую-то фазу клинических исследований. Надо быть готовым к поражениям, иметь план B, C, D, чтобы все-таки решить медицинскую проблему.
— Вы создали компанию в 2005-м и уже тогда занялись исследованиями?
— Ну, мы были совсем маленькие. То, что могли себе позволить, несопоставимо с тем, что "Промомед" делает сейчас. Тем не менее с самого начала мы взяли курс на сложные продукты.
Занялись проблемой ожирения — а это одна из ключевых проблем, мешающих человечеству жить долго и счастливо. Большинство соматических заболеваний прямо или косвенно вытекают из проблемы ожирения, метаболического нездоровья, скажем общим словом, инсулинорезистентности.
— Майя Плисецкая на этот вопрос ответила давным-давно. Ее спросили: "Как сохранять такую же форму, как у вас?" — она сказала: "Не жрать!"
— И Майя Михайловна была права. Если бы все человечество могло так себе ответить, была бы другая жизнь, иная планета. Не исключаю, через 100 поколений мы научимся силой мысли усмирять в себе аппетит, лимитировать потребление энергии, которую получаем с пищей. Но сейчас эволюционно это не так. Люди всегда жили в условиях дефицита питания. Он продолжался вплоть до прошлого поколения.
Папа рассказывал мне, как они с братом-близнецом, моим дядей, чуть не умерли от голода после войны. Когда их привезли в Москву, они были синими, прозрачными. Врач сказал им: ваша диета состоит из трех "м" — масло, мясо, молоко.
Все поколения до нас сталкивались с голодом. У людей нет генетических механизмов, чтобы ограничить потребление пищи. Наоборот — все наши генетические системы настроены на то, чтобы запасать. Этой модели сотни миллионов лет. А серое вещество, с помощью которого мы надеемся ограничить чувство голода, сказав себе: "Хватит, не ешь!", значительно моложе, ему лишь 70 тысяч лет. Силы неравны.
На помощь приходит лекарственная терапия. Как инструмент борьбы с ожирением и метаболическим синдромом.
— Вы назвали это неинфекционной пандемией XXI века.
— Совершенно верно. Чумой нашего столетия, если хотите.
— И в чем ваш исторический вклад в борьбу с этой заразой?
— В 2005–2008 годах был разработан препарат первого поколения, который ограничил чувство голода. В России он назывался "Редуксин". Очень непростая судьба у этой молекулы, вокруг нее шли медицинские войны. Вместе с лучшими врачами страны — ведущими эндокринологами, кардиологами, гинекологами, терапевтами — мы провели крупнейшее в мировой эндокринологии исследование, показавшее эффективность и безопасность препарата. Он до сих пор стоит на вооружении нашей системы здравоохранения.
Сейчас пришло время лекарств нового поколения, появились так называемые агонисты глюкагоноподобного пептида. Первым из них был "Оземпик", следующее поколение — тирзепатид и его аналоги.
Мы первыми в стране произвели препарат "Квинсента" — русский "Оземпик". Теперь у нас уже есть "Тирзетта", "Велгия эко". Безотносительно к потере веса улучшаются параметры липидного профиля, гликированный гемоглобин, ряд метаболических параметров, индекс инсулинорезистентности, которые являются критичными для долгосрочного благоприятного прогноза здоровой жизни человека.
Для нас эндокринологические препараты — один из ключевых портфелей наряду с онкологическим. Вся история "Промомеда" неразрывно связана с эндокринологией и борьбой с метаболическим синдромом. Плюс онкология, инфекции, неврологические препараты.
— Вы говорили и о так называемой болезни Х.
— Все верно. Вот возник ковид. Пришел из ниоткуда и создал вирусную угрозу, к которой человечество оказалось не готово. Умерли миллионы людей, переболели сотни миллионов. Что в итоге? Оказалось, достаточно вполне простого по механизму действия лекарства, которое, воздействуя на фермент, блокирует размножение этого вируса. Вот и все. А сколько копий было сломано, дискуссий проведено. Теперь проблемы нет. Есть лекарства, вакцины.
Болезнь Х — смоделированная человечеством угроза. Что будет, если такая штука вдруг окажется устойчивой ко всем имеющимся сейчас антибиотикам? Как с ней бороться? Исследовательская медицина обязана иметь план решения. И "Промомед" — та компания, которая имеет решение для болезни Х.
Участок синтеза и очистки активных фармацевтических субстанций (АФС)
© Дарья Каракулова/ Пресс-служба ПАО "Промомед"Согласитесь, трудно заниматься сверхсовременными препаратами без своей производственной базы.
— Логично.
— Поэтому в какой-то момент перед нами встала дилемма: надо либо строить свое производство, либо покупать какое-то. В итоге мы так и сделали, приобрели завод в Саранске. 22 гектара земли, 60 зданий и сооружений. Когда-то это была гордость Советского Союза, где применялись сверхсовременные технологии по синтезу антибиотиков первого поколения. Но завод построили в 1959 году, и с тех пор многие цеха не реконструировались. Проще было все снести и возвести заново. Пришлось инвестировать гигантские средства, чтобы обновить каждый цех, построить новые и создать условия для синтеза трех типов субстанций — химического, микробиологического и биологического. На это ушло 10 лет работы и более 300 миллионов долларов.
— Ходили по миру с шапкой?
— Ну, до этого, к счастью, не дошло. Случались времена получше и похуже.
— Брали заемные деньги?
— Конечно. Часть уже отдали, что-то продолжаем возвращать. Финансовый цикл жизни предприятия — отдельная наука. Когда банк предоставляет первый кредит, ты получаешь не деньги, а доверие к своему плану. Следующий шаг — размещение облигаций. Высоколобые специалисты скрупулезно под микроскопом все пересчитают, закладывают модели рисков. Когда мы сделали публичное размещение и получили широкий круг акционеров, это наложило еще большую ответственность. Эта история даже важнее, чем сами деньги.
Медицина биотехнологий открывает сейчас фантастические возможности. Можно потратить любые суммы, и все равно не хватает — столько вокруг интересного. Надо вкладывать, вкладывать, вкладывать... У человека в мозгу, в гипоталамусе, есть специальная зона, отвечающая за наслаждение. Важно получать удовольствие от жизни, испытывать счастье. Так и в бизнесе. Эта награда, когда обещаешь инвесторам, что выведешь на рынок сверхновые препараты, которые за два года вырастут в цене в 10 раз.
О ковиде, чудо-таблетке, ордене Пирогова, подставленном плече, импортозамещении, победе над раком и дженериках
— Вы реально поднялись на пандемии COVID-19.
— Хочу думать, компания устойчиво развивается благодаря последовательной реализации своей стратегии.
— Но озолотил вас 2020 год.
— Действительно, он стал очень успешным для нас. Но на какой базе это было сделано? Купив завод в Саранске, мы поняли, что нам в наследство осталось не только сооружение, которое надо реконструировать, но и дух предприятия, делавшего субстанции для антибиотиков. Да, по устаревшим технологиям, но все же. Мы создали исследовательский центр по борьбе с инфекциями, чтобы делать антибиотики последних поколений. Мы были технологически готовы к синтезу новых субстанций, люди понимали специфику — технологи, молекулярные биологи, инженеры. С началом пандемии адаптировали исследовательский центр с бактериальных технологий на противовирусные, и это получилось. Но все взялось не из воздуха. Наша стратегия изначально предусматривала создание такого центра.
И по терапевтическому направлению у нас есть аналогичный.
— Вы как-то рассказывали, что ковид застал вас в Южной Корее, откуда собирались в Китай. Говорили по телефону с мамой, и она посоветовала: "Не надо тебе, сынок, туда ехать".
— Было дело, да. Но итог-то в другом.
— Немножко похоже на сказочную историю: в начале января 2020-го, когда никто слыхом не слыхивал про COVID-19, вернулись в Россию и сразу занялись этой проблематикой. С опережением. Проинтуичили или подсуетились, подхватив японское средство, которое было уже разработано?
— Вы говорите о фавипиравире. Да, мы запустили производство, сделали "Арепливир". В России общество поначалу легко отнеслось к угрозе пандемии. Был лишь вопрос времени, когда эта летальная вирусная инфекция доберется до нашей страны. Может, нам немножко повезло, что мы чуть раньше поняли, что опасность действительно масштабная. В январе все казалось придуманной историей, журналистской уткой, а в марте уже конкретные пациенты умирали от ковида. Их было много.
— Зарегистрировали "Арепливир" быстро?
— Правительство создало специальный фаст-трек, систему регистрации для прорывных препаратов, направленных на профилактику, лечение ковида.
"А" на латыни — частичка отрицания. "Арепливир" — физическая блокировка репликации вируса. Было несколько месяцев очень интенсивной работы, практически круглосуточной. И не только наших разработчиков, трудился широкий коллектив исследователей в клиниках. Представьте, каково проводить клинические исследования в переполненных больницах, когда и персонал болеет, и врачи заражаются.
— Вы болели, кстати?
— Пару раз.
Да, действительно, концепция этой молекулы была придумана японцами, но никогда не выводилась ими на рынок. Что это значит? Пришлось заново воссоздавать технологию синтеза, выяснять, как ее улучшить, оптимизировать, какая должна быть стереометрия, чтобы лучше работала.